Федотов в первое знакомство с латинским языком

Латинский язык. Урок 1. Язык и письменность - Всё для чайников

О христианском социализме Г.П. Федотова. с переводами с греческого или латинского языка, в объяснении уроков, решении задач. вернулся на родину, где первое время находился нелегально, но после визита Результатом этого знакомства стало участие Федотова в деятельности. Первое знакомство с латинским языком знакомство с латинским языком“, который ведёт кандидат исторических наук Виктор Викторович Федотов. Язык и письменность 6 лет назад. Первое знакомство с латинским языком. Виктор Федотов. Образование для всех. Первый образовательный канал.

В этом огромное отличие от средневековой латыни, которая была живым языком для всего образованного общества. Еще и в наши дни на латыни пишут и говорят в католических школах, а следовательно, хотя бы отчасти Думают. Оттого этот язык, в своем глубоко отличном от классической древности бытии, оставался способным к выражению и тонкой мысли, и высокой поэзии. Бернарда Клервосского — чудесный язык, совершенно свободный, гибкий и сильный, не уступающий языку бл.

Но когда русский книжник брался за перо, он мучительно выдавливал из себя фразы на языке, на котором он никогда не говорил, слова которого были ему близко знакомы, — даже интимно дороги в связи с молитвой, — но грамматические формы которого оставались мертвым бременем.

Язык не окрылял его вдохновения, а сковывал. В каждой строке он сползал невольно с непривычных ему ходуль на родную землю, писал неуклюжим, гибридным языком, которого сам стыдился, и одерживал словесные победы только там, где русская стихия, прорываясь, ломала чуждые ей формы.

Чем ученее, тем мертвее, чем неграмотнее, тем выразительнее. Таков странный закон древнерусской письменности. Это показывает, что церковнославянский язык, во всяком случае на Руси, имел не вполне реальное, а как бы призрачное существование. Он жил как язык переводный, на котором нельзя было создать ничего оригинального. Но именно этой призрачности своей он обязан с нашей современной точки зрения некоторыми из своих художественных достоинств.

Церковно-славянский язык абсолютно прозрачен для выражения красоты греческого. Прозрачен — потому что призрачен. Потому что собственная живая плоть не является препятствием, твердым телом, задерживающим чуждое лучеиспускание. Любой школьник в наше время, позволивший себе с такой рабской буквальностью переводить с чужого языка на родной, получил бы суровый выговор. Буквализм есть величайший грех переводчика. Живой язык не допускает насилия над.

Но в том-то и дело, что славянский язык — не живой язык, и позволяет над собой.

Латинский язык. Урок Порядок слов в латинском предложении – Образование для всех

Вслушиваясь в славянские песнопения, поскольку мы в состоянии уловить их смысл, мы оказываемся погруженными в чисто греческую языковую стихию. Правда, для понимания этого факта необходим minimum филологической культуры. Не только народ, но и большинство образованного русского общества лишены этой культуры и не имеют ключа к греко-славянской музе.

Оговоримся, впрочем, что глубокое знание славянского литургического богатства с помощью художественной интуиции открывает иногда и для простых и неученых секрет потаенной греческой красоты. На славянскую, вольную и бесформенную, стихию эллинско-византийская риторика накладывает сеть строгих, умных, сдерживающих линий.

Греко-славянский гимн имеет всегда тонкий, изящный, часто изломанный рисунок, состоящий из параллелизмов, контрастов, соответствий и других фигур.

Насыщенность, краткость, богатая намеками и обертонами смыслов, — такова самая общая формула греческой риторики. Возьмем несколько наиболее удачных славянских ее выражений. Взбранной воеводе победительная Яко избавльшеся от злых благодарственная Восписуем Ти, раби Твои, Богородице. Конечно, сила этого гимна для русского уха — главным образом в первой строке, где поет не греческая, а русская речевая мелодия. Но весь гимн держится греческой синтаксической логикой.

Тогда параллелизм выступает отчетливо: Расстояние между определениями и определяемыми: Самостоятельность среднего рода прилагательных во множественном числе является одним из средств краткости и силы.

Винительный с неопределенным и особенно винительный с причастием немало содействуют сжатости и конкретной наглядности связи между предложениями. Дательный самостоятельный соответствующий греческому родительному облегчает сокращение придаточных. Двойной винительный путем сокращения часто усиливает энергию выражения: Весь гимн погиб бы, превратившись в прозу, если бы мы обрусили его согласно законам нашего языка: И наряду с этим — огромное богатство словарного содержания, пышных эпитетов, сложных словообразований, являющихся наследием эллинизма.

Если некоторые из этих даров греческой риторики носят печать позднего, декадентского происхождения, то другие восходят к Гомеру и несут на наш славянский север цветы классической музы. Во всем этом славянский язык — лишь прозрачный покров греческой красоты.

Он не заключает в себе никаких самостоятельных художественных средств. И хотя он близко и рабски следует греческим оригиналам, он далеко не полно передает их силу. Часто темнота перевода губит изящество словесной ткани, отяжеляет без нужды легкий полет греческого гимна. Отказавшись от стихотворного метра в передаче греческой поэзии, славянский перевод поставил себе очень тесные рамки в художественной выразительности. Второе достоинство церковнославянского языка рождается непроизвольно, как функция языка русского.

Это явление прекрасно изучено еще Ломоносовым. Те слова и речения славянского языка, которые не вошли в обиход русской разговорной речи, но остались связанными с кругом только религиозных идей и чувств, приобретают отпечаток особой торжественности. Это обогащение путем ассоциации. В момент своего возникновения на болгарской родине церковнославянский язык не имел, конечно, никакой сакраментальной аристократичности.

Но с годами и столетиями этот аромат благородства креп подобно вкусу старого вина или патине древней меди. Эта патина густым слоем покрывает всю ткань славянской речи, сообщая ей — безразлично к ее содержанию и смысловым оттенкам — общую и однообразную окраску торжественного благолепия. Для русского уха славянский словарь — как золото церковных риз или иконных окладов: Распространяться об этом даже не стоит: Заметим лишь, что и этот источник славянской красоты не самостоятелен и не присущ самому языку как таковому.

Он является функцией языка русского и, вероятно, не существует в такой мере для современного болгарского языка. Но это дар истории нам, и мы не можем с легким сердцем выбросить его из нашего языкового наследия. Последнее достоинство церковнославянского языка — в его музыкальной ритмике. Древние переводчики хотя и не все были людьми, прошедшими высокую риторическую школу, завещанную Византии поздней Грецией. Их ухо было очень чувствительно к музыкальному течению фразы.

Потребности приспособления литургических текстов к греческим музыкальным распевам должны были усиливать эту органическую художественную тенденцию. В большинстве молитв и особенно гимнов, хотя и без соблюдения стихотворной метрики, сохранено музыкальное равновесие фразы. Длинные или краткие слова, ударяемые или неударяемые слоги следуют один за другим не случайно, а создавая музыкальный ритм, если не прямо повторяющий, то напоминающий формы греческого стиха или греческой ритмической прозы.

Эта музыкальная структура славянских переводов заслуживала бы особого исследования. Но и без всяких критических измерителей мы чувствуем стихотворный ритм в таком гимне, как: Христос воскресе из мертвых, Смертию смерть поправ И сущим во гробех живот даровав. Разительный контраст с этими литургическими и древними библейскими переводами представляют некоторые переводные опыты русских книжников, где темнота буквализма не искупается никаким музыкальным ритмом.

Лишенные школы греческой риторики, переводчики оказывались иногда совершенно глухими к художественному течению речи. Конечно, и на Руси создавались переводы, не лишенные художественно-риторических, если не поэтических, достоинств. Неодинаковы, разумеется, достоинства и древних, на болгаро-греческой почве сделанных переводов.

Во всяком случае не следует забывать, что этот третий элемент славянской красоты — музыкальный ритм — является плодом филологической школы и личного дара, а не качеством, присущим славянскому языку как таковому.

Недостатки славянского языка представляют обратные стороны его достоинств. Они проистекают из той же полуреальности или призрачности его существования, которая превращает его в функцию двух великих языков: Рассмотрим сначала его неудачи и срывы как орудия художественного перевода. Большинство этих срывов связано с беспощадно последовательным проведением принципа буквальности.

Мы видели, что ирреальность славянского языка допускает без сопротивления пользование им как слепком греческого. Однако и этот закон имеет свои границы. Если церковнославянский язык — не живой язык, то славянская языковая стихия — живая; она живет для нас хотя бы на дне русского языка как его материнское лоно.

Есть общие законы — вернее, необходимости — всякой славянской речи, которые не допускают насилия над. В случае нарушения их исчезает слово, а остается мертвый знак, имеющий чисто условный, логический, но не художественный смысл. Мы терпим — и можем даже эстетически вживаться в такие грецизмы, как дательный самостоятельный или винительный с неопределенным.

Вообще готовы принять греческий синтаксис. Но наша покорность кончается перед посягательством на славянскую этимологию. Предлоги, например, принадлежат к числу самых крепких, неподатливых и деспотических элементов языковой структуры.

Невозможно менять их смысл, хотя бы путем расширения. Это отличает его от соответствующего греческого pros. Эта фраза не имеет никакого смысла по-славянски и является только логическим знаком, лишь намекающим на отношение, смысл которого дан в подлиннике.

  • "Утопия" Георгия Петровича Федотова
  • начальный курс латинского языка
  • Латинский язык. Урок 1.4. Порядок слов в латинском предложении

Гораздо более общее и прямо роковое значение для славянского перевода имеет общеизвестный факт отсутствия в славянском языке члена. Это отсутствие принадлежит к органической природе общеславянской языковой семьи. Член в новоболгарском не противоречит этому закону.

Для славянских переводчиков нужен был член, стоящий впереди слова, потому что на нем, в греческом, покоится иногда вся грамматическая конструкция. В переводах греческого члена славянские переводчики обнаружили естественное колебание. В огромном большинстве случаев они просто отбросили его, где это было возможно без нарушения смысла. Как правило, они сохранили его лишь там, где он, отделенный несколькими словами от своего существительного, сдерживал, подобно натянутой тетиве лука, единство и силу фразы.

Самый выбор славянского местоимения для перевода греческого члена не может быть признан удачным. Во всех языках член развивается из указательного местоимения. Греческие O, E, Tо имели, конечно, некогда указательный смысл. Слыша его, мы ожидаем начала определительного предложения. Отсутствие его вносит смуту в наше понимание.

Однако с явной непоследовательностью этот несклоняемый знак изменяется по родам: Во многих случаях этот мнимый член может быть отброшен без всякого ущерба для смысла и конструкции, как в приведенном примере: Перед неопределенным наклонением он очень часто может быть заменен союзом: Наконец, там, где он выполняет важную архитектурную функцию — грузоподъемной арки, — его удаление повлечет за собой по крайней мере перестановку словесных элементов фразы для достижения нового равновесия ср.: Принцип буквализма, не допускающий этого, здесь явно отказывается служить: Есть одна функция греческого члена, существенно важная для смыслового понимания, которая как раз чаще всего утрачивается в славянском благодаря выпадению члена.

Я имею в виду именную часть сказуемого, где отсутствие члена в греческом помогает отличить его от подлежащего, стоящего в том же именительном падеже или же от дополнения при двойном винительном. Благодаря отличию, вносимому присутствием или отсутствием члена, греческий язык может свободно вынести сказуемое на первое место фразы ради логического ударения. Славянский буквализм, сохраняя греческий порядок слов, но опуская член, приводит к прямому извращению смысла. Два примера, всем известных: Об этом невозможно догадаться по славянскому тексту.

Русский язык в данном случае победоносно выходит из затруднения благодаря своему предикативному творительному быть кем? Греческий язык отсутствием члена показывает, что ложь есть сказуемое. Значит, смысл фразы не в оправдании лжи, а в отрицании коня или бегства как средства спасения: Отсутствие предикативного творительного, при рабском следовании греческому порядку слов, является одним из главных источников отяжеления и затемнения греческой фразы в славянском переводе.

Возьмем для примера начало тропаря святителю: Это образец греческой прозы — совершенно рассудочной и отвлеченной, лишенной элементов гимнической поэзии. Темнота славянского текста не искупается никаким художественным качеством. Русский язык легко справился бы с затруднениями славянского: Не будем останавливаться на других антихудожественных моментах, связанных с принципом буквализма при переводе отдельных слов и выражений; их исправление, очищение славянского языка от засоряющих его словарных невнятностей было бы делом сравнительно легким.

Сюда относятся не только иные грецизмы, но и латинизмы, занесенные из греческого текста: Это, конечно, не перевод, а лишь знак, отсылающий к греческому подлиннику.

Самый тяжкий грех славянского языка перед греческим — не в отдельных словесных неудачах и даже не в грамматических конструкциях, а в общей стилистической природе славянского языка. Воспринимаемый в отношении к языку русскому, славянский, как мы видели, весь целиком окрашивается в цвета одного стиля: Все, что ни сказано на этом языке, звучит торжественно если не впадает в смешное, о чем ниже.

Можно принять без спору, что высокая торжественность всего лучше соответствует нашей литургике, выработанной Византией. Но нельзя прежде всего не видеть ограниченности и однообразия, налагаемого этим стилем.

Для него оказываются недоступными все другие оттенки религиозного стиля, живущие в языке греческом: Вернее, все эти оттенки присутствуют и в славянском, но приглушенные, придавленные, иногда искалеченные его витиеватой тяжестью. Полнее, адекватнее всего славянский язык передает поздневизантийскую поэзию гимны, стихиры, каноны.

Поэзия христианской древности уже терпит ущерб. Известно, что славянский перевод совершенно искажает восприятие прозы древних отцов Церкви, например Златоуста или св.

Уроки иностранных языков | Уроки онлайн смотреть бесплатно

Удачно передавая Метафрастовы переложения житий, этот язык убивает простоту и народность многих древних агиографических памятников. Марии Египетской совершенно погребено в славянском переводе, который не способен передать лирическую взволнованность, позднеэллинистический романтизм этого замечательного произведения. А оно написано в VII веке. Лишь с IX столетия, с полного расцвета византинизма, славянский язык становится почти адекватным греческому. В литургии он уместнее всего в сакраментальных, мистических молитвах.

Менее — в ектениях и в элементах, заимствованных из Нового Завета. Действительно, наименее пригодным этот язык является для перевода Священного Писания. Есть книга, которую он убивает. Высокая, непревзойденная прелесть евангельского языка состоит ведь прежде всего в прозрачной ясности, голубиной простоте, одинаково говорящей сердцу мудрых и невежд, взрослых и детей. Приподнятая торжественность как нельзя более чужда этому стилю. Воспринимать слова Спасителя в славянско—византийском одеянии — все равно, что представить себе галилейских рыбаков облеченными в золотые церковные ризы: Всего лишь с середины XIX века русское Евангелие стало доступным нашему обществу и народу.

Но как только опыт сравнения был сделан, славянское Евангелие было окончательно вытеснено из личного, домашнего обихода. Даже люди, для которых славянский текст не представляет никаких затруднений, которые, может быть, знают его наизусть, инстинктивно предпочитают русский. А между тем русский перевод далеко не блещет художественными красотами: Сказанное о Евангелии относится и к некоторым посланиям. Павла погибают от других причин. В них сочетается тонкая и сложная, подчас запутанная иудео-эллинская мысль с личным и страстным, глубоко взволнованным темпераментом.

Темнота перевода делает их сплошь и рядом абсолютно непонятными: Даже плохо владея греческим языком, легче читать Павловы послания по-гречески, чем по-славянски. При недоступности греческого подлинника и тяжести русского перевода приходится пользоваться новыми иностранными текстами.

Личная, патетическая нота, местами возвышающая богословскую прозу писателя до настоящей художественной силы, тоже пропадает: Качества славянского перевода являются главной причиной того, что глубокое религиозное содержание Павлова благовестия прошло мимо русского сознания.

Евангелие было понятным и в славянской отяжелевшей форме. От апостола не осталось. Обращаясь к Ветхому Завету, приходится отметить прежде всего, что греческая структура славянского языка теряет все свои преимущества при переводе с еврейского. В лучшем случае она удобна для передачи греческого перевода LXX.

В частности, для книг исторических которые редко читаются в Церкви заметим, что славянский язык без нужды отяжеляет их безыскусственное, ясное повествование, стирая исторический библейский колорит. Но вот с Псалтирью дело обстоит иначе, много сложнее. Вопрос о славянской Псалтири имеет особое значение, так как эта книга определяет главный состав православной — да и вообще христианской — литургики.

Христианская молитва главным образом слагалась по вдохновению псалмов. Мы уже говорили выше о высоких художественных достоинствах славянского текста псалмов. Песни Давида поют вдохновенно и в славянских звуках. Есть, конечно, в псалмах места, переведенные неудачно или даже неверно, например знаменитое: Но таких мест немного, их исправление не представляет затруднений. Есть неизбежная темнота и излишняя запутанность. Но вся ткань псаломской речи исполнена такого высокого строя и лада, что прямо обезоруживает русского переводчика.

Перед ним как будто не перевод, а подлинник литературного шедевра. Эта удача требует объяснений. Мы видели, что славянский перевод наиболее адекватен памятникам византийской поэзии.

Что же общего между канонами Козьмы Майюмского или Андрея Критского и древними семитическими, на вавилонской почве рожденными псалмами?

Гиперболизм, перегруженность метафорой, обилие декоративности свойственны им обоим. Но на этом сходство кончается. Есть глубокое отличие между барочностью еврейского и поздне-греческого стиля.

Еврейский поэт прежде всего патетичен. Он весь трепещет от бурных, волнующих его чувств. Он не поет, а кричит или рыдает. Его душа обнажена, словно тело, с которого содрана кожа, как на ассирийских рельефах.

Его гиперболизм имеет рассудочный, умный характер. Это полет воображения, никогда не порывающий логических скреп, — полет на привязи.

Он одновременно и трезвее и холоднее — риторичнее — варварского буйства опьяненной Богом восточной музы. Отсюда следует, что как ни высока греко-славянская поэзия псалмов, она иного качества, чем в еврейском подлиннике, доступном хотя бы в современных переводах. Острота смягчена, приглушена боль, утишен вопль. Покров благолепия наброшен на мятежную исповедь души. Это не плохо в псалмах хвалительных или победных гимнах. Но это отнимает много силы и искренности в псалмах покаяния или страха.

Можно ли каяться в благолепной позе? Передает ли славянский торжественный лад ужас одинокой, покинутой Богом души? Пострадах и слякохся до конца, весь день сетуя хождах Здесь все дано, но дано в затуманенных контурах, как очертания предметов в подводной глубине.

Сказанное о псалмах относится и к книгам пророков, родственным им по вдохновению и стилю. Но пророческая поэзия слышится в Церкви гораздо реже псалмопений, и вопрос о ее языке не составляет литургической проблемы. Переходим теперь ко второй группе недостатков славянского языка — взятого на этот раз в функции языка русского.

Мы знаем общий закон: Но этот закон имеет свои исключения, которые нам предстоит изучить. Прежде всего он не распространяется на всю область морфологических элементов славянского языка; вернее, он находит здесь весьма ограниченное применение.

Падежные и глагольные окончания в славянском, вообще говоря, не звучат благороднее русских: В отдельных случаях эта сублимация славянских морфем имеет место: Но таких случаев не много; последнее соотношение имеет место внутри самого русского языка, сохранившего славянскую форму.

Что замечательно, есть случаи и обратного соотношения. Объяснение этому явлению мы скоро увидим. Сейчас же отметим, что многие славянские формы испорчены тяжестью, получившей характер неблагозвучия для русского восприятия.

Новости легиона

Но в этой чисто фонетической сфере возможны разные оценки, разные восприятия. Доказательство — поэзия Вяч. Прежде чем перейти к многочисленным нарушениям основного стилистического примата славянского языка, укажем случаи, эстетически нейтральные, но очень тяжелые по своему смысловому значению. Я имею в виду неизбежное искажение или полное изменение смысла некоторых славянских слов под влиянием русского.

Явление это совершенно понятно. Если одни и те же слова приобрели в результате исторической эволюции разные значения в языках русском и славянском, то привычное, родное нам русское значение неизбежно побеждает славянское, являясь источником вечных недоразумений. Люди, хорошо знающие французский язык, невольно будут вносить чуждый смысл или оттенок смысла в тождественные по форме английские слова, даже при хорошем знании последнего языка.

Но этот текст значит: Неправильный выбор предлога завершает обессмысливание. На самом деле это значит: Одним из главных идеологов этого движения был блестящий философ и публицист русского зарубежья Георгий Петрович Федотов.

Георгий Петрович родился 1 октября года в Саратове в семье управляющего губернаторской канцелярией Петра Ивановича Федотова. Спустя некоторое время вся семья переехала в Воронеж. Здесь будущий философ провел свое детство.

В году в Воронеже Федотов окончил классическую гимназию. Блюммер вспоминал, что гимназист Федотов отличался от своих сверстников застенчивостью, щуплым телосложением и в тоже время любезностью, отзывчивостью, готовностью помогать друзьям с переводами с греческого или латинского языка, в объяснении уроков, решении задач. Благодаря отличной памяти обучение в гимназии давалось Федотову очень легко, поэтому после окончания гимназии он продолжил свое обучение в Технологическом институте в Санкт-Петербурге.

Выбор места дальнейшего обучения, очевидно, был связан с желанием Федотова быть ближе к рабочему движению. Уже в это время он был убежденным социалистом, принимал участие в социал-демократическом движении в Саратове, распространял нелегальную литературу, выступал на митингах. Естественно, что подобная активность не могла быть не замеченной, и в ночь с 8 на 9 июля года он был арестован и вскоре выслан из страны.

Находясь в Германии он слушал лекции по истории и философии в Берлинском и Йенском университетах, а после возвращения в году в Россию окончил курс историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета по отделению всеобщей истории, специализировавшись по истории средних веков под руководством И. В начале х годов Федотов был вынужден вновь покинуть Россию и отправиться на этот раз в Италию. Однако уже через год он вновь вернулся на родину, где первое время находился нелегально, но после визита в полицию с повинной был сослан в Ригу.

В году вернулся в Санкт-Петербург, выдержал магистерские испытания и занял должность приват-доцента университета. Помимо преподавательской работы, Федотов сотрудничает в отделе искусств Публичной библиотеки, где ему удается познакомиться с религиозными мыслителями А. Кроме того, в указанный период он опубликовал статью о Данте, с года работал профессором по истории средних веков Западной Европы в Саратовском университете, в году вернулся в Петроград, где занимался переводами романов с немецкого и французского языков.

В сентябре года он отплыл из России на пароходе, идущем в немецкий порт Штеттин. Советские власти вполне устраивала официальная версия, по которой историк Федотов отправился работать в зарубежные архивы.

Латинский язык. Урок 1. Язык и письменность

Однако в Советский Союз он так больше и не вернулся. Неудовлетворение властью зрело внутри Федотова уже. Своей критикой Федотов внес особый культурологический критерий в оценку большевизма.

Согласно концепции Федотова, Россия вошла в сообщество цивилизованных народов при Владимире Святославовиче, когда в г. Однако уже в период московской централизации государственный интерес возобладал над Христианской святостью.

Давая оценку русской трагедии в ряде своих работ, в том числе в названной П. Весь ход русской истории, однако, показал, до какой степени эти силы были чужды друг другу. Россия со времен Петра перестала быть понятной русскому народу [Федотов Г. Судьба и грехи России.